МОЦАРТ И САЛЬЕРИ. REQUIEM

Categories: актер

АВТОР
Александр Пушкин
ГОД
2002
РЕЖИСЕР
Aнатолий Васильев
ТЕАТР
ШДИ
РОЛЬ
Моцарт

«…У Васильева облаченный в черное Моцарт-Игорь Яцко- тоже созидатель-разрушитель. Он сам себе черный человек. И его взаимоотношения с белым Сальери увидены Васильевым сквозь призму «Легенды о Великом инквизиторе». Помазанник божий, утверждающий на земле веру Христову, отвергает у Достоевского самого Христа во плоти, ибо видит в нем величайшую опасность для установленных церковью иерархии и порядка. Примерно такую же опасность видит в своем гениальном современнике и васильевский Сальери. Моцартовская гармония слишком возвышена и не нужна этому миру. Хороший Моцарт — это мертвый (читай — канонизированный) Моцарт, а не живой, способный на самые невообразимые безумства…»

Из книги Марины Давыдовой «Конец театральной эпохи»
Глава: «Анатолий Васильев: Искушение театром»
2005 год ISBN — 5-94282-321-9

«…Закономерно, что этим «черным человеком» становится для себя сам Моцарт (Игорь Яцко), появляющийся на сцене в черном кимоно. Сальери (Владимир Лавров) — фигура в белом. В пушкинские времена слово «гений» — прежде всего некий дух, едва ли не демон. Васильев придает этому слову иной смысл — гений есть божественный дар. В зазоре этих двух трактовок и существует гений Моцарта…»

Из статьи Лилии Шитенбург ««Моцарт и Сальери» Александра Пушкина в постановке Анатолия Васильева
в «Школе драматического искусства». Режиссер осуществляет прорыв к мистериальному театру»
Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. VII. СПб, Сеанс, 2004
«Энциклопедия отечественного кино в контексте истории страны»

«…Васильев требует от своего зрителя не сопереживания, а понимания. Его Моцарт в черном и Сальери в белом, в странных, топорщащихся, будто бумажных сюртуках, — это не герои-характеры, а герои-функции, символы гения и злодейства. Не случайно Моцарт Игорь Яцко , который ведет себя, как взбалмошный ребенок, нам странен, непонятен, а порой и неприятен: соседство с гением всегда неудобно…»

Из статьи Натальи Казьминой «Молитва О Покое И Свете. Анатолий Васильев поставил «Моцарта И Сальери»
«ТРУД» 28 января 2003 №015

«…Едва увидев более чем жизнерадостного Моцарта в исполнении Игоря Яцко, я тут же вспомнила другого его не менее жизнерадостного коллегу — Моцарта Тома Халса, исполнителя главной роли в известном фильме Милоша Формана «Амадей». Благодаря этим двум актерам Моцарт-человек (по крайней мере, такой, каким его нам представляют режиссеры) навсегда западает в память, заставляя лишний раз задуматься над превратностью его судьбы. В «Круговороте», книге своих воспоминаний, Форман пишет, что при создании центрального образа полагался, в частности, на отзывы некоей светской дамы того времени. «Когда он смеялся, то становился больше похож на животное, чем на человеческое существо», — вот так, ни больше, ни меньше, описывает ранимая аристократка шок, который она испытала, якобы услышав грубое кряканье из уст небожителя. Уже заранее испугались Игоря Яцко? Но, подождите, разве неожиданные и никак не контролируемые приступы смеха оттолкнули вас в свое время от Амадея?

«Я видел шесть или семь постановок, и в каждой из них актер, игравший Моцарта, придумывал свой собственный смех, поэтому я предоставил Халса самому себе. Он перепробовал множество звуков, пока не остановился на диком визгливом хихиканье, которое ему отлично подошло» (М.Форман «Круговорот»). Смех у Игоря Яцко тоже получился отменный. Но это, конечно, еще полдела. Гипертрофированный черный цилиндр, топорщащийся черный камзол, игриво болтающаяся трость — этот Моцарт, твердящий о являвшемся ему таинственном «человеке в черном», — и сам на редкость странен и совсем не глуп. С довольным кваканьем он просит «шайку бродячих музыкантов» (в искусно стилизованном исполнении ансамбля Opus Posth) «сообразить» «из Моцарта нам что-нибудь». А от вида содрогающегося при «низких» звуках Сальери так и вовсе, приходит в полный восторг.

— И ты смеяться можешь? …
Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля.

Но среди приступов столь буйного веселья нет-нет, да промелькнет секундная задумчивость, серьезный взгляд.

(Сальери) Послушай: отобедаем мы вместе
В трактире Золотого Льва.
(Моцарт) Пожалуй;
Я рад. Но дай, схожу домой, сказать
Жене, чтобы меня она к обеду
Не дожидалась.

Ну а затем, «гуляка праздный» стоически пригубит вино, отравленное другом на его глазах. Ну что же, если так, то отчего товарищу приятное не сделать…»

Из статьи Алины Старинец «Моцарт, который смеется»
«MoscowOut.RU» 12 ноября 2002

«…Два актера: Игорь Яцко и Александр Яцко значительны на сцене. Каждый из них сам по себе — произведение искусства….»

Из статьи Ольги Галаховой «Черный Авель и белый Каин. Мистерия на Сретенке»
«Русский Журнал» 30 Августа 2002

«…На первый взгляд может показаться, что Моцарт в исполнении Игоря — существо чересчур легкомысленное, если не вовсе пустоголовое. На сцену он вылетает как ребенок, отпущенный с уроков: дурачится, захлебывается смехом, несет всякую чушь, в руках трость, на голове экстравагантная широкополая шляпа (должно быть, тот самый «боливар», что носили и Онегин и сам Пушкин) — одним словом, гуляка праздный, и это еще мягко сказано. Бросив реплику насчет гения и злодейства, только что пришедшую на ум, этот Моцарт даже не заметит, что собеседник потрясен, но расплывется в улыбке: ух ты, надо же, как ловко у меня язык повернулся! И снова засмеется. Сальери, который весь извелся, размышляя о своем призвании, о своем служении, о долге, готов убить за этот смех — и убивает.

Моцарт, конечно, отнюдь не бездумен, но он совершенно не умеет думать о себе. Кто я, что я, в чем моя вера и т. д. — таких вопросов для него попросту не существует. Кому угодно, тот пусть назовет это легкомыслием, я же твердо уверен, что неспособность к рефлексии — благословение Божие. Она придает людям ни с чем не сравнимое обаяние (даже тем, кто способен забыть о себе хоть на время), но главное в другом: она обостряет все виды заинтересованности окружающим миром — от простого любопытства до умения любить других, как самого себя. Человек, приучивший себя упорно рефлексировать, никогда не смог бы написать Requiem…»

Из статьи Александра Соколянского «Маленькая трагедия от А. Васильева «… и я не гений?»»
«ВЕДОМОСТИ» 24 июля 2002 №128(691)

«…Моцарт Игорь Яцко нарушает стерильное пространство опытов Сальери. Появляется как черт из бутылки. В широченных черных штанах, огромном черном цилиндре, из которого словно и извлекает табор слепых музыкантов, одетых так, словно их и впрямь подобрали в ближайшем подземном переходе. Моцарт, как и Сальери, не «играет»: ни наивного гения, ни жертву предательства. Он выдает те же словесные гаммы. Но они рвутся, они хаотичны и аритмичны. Моцарт сучит ручонками, как балаганный Петрушка, когда радуется (прокричал «Гений и злодейство — две вещи несовместные», сказал «Ого», изумившись рожденному афоризму и захохотал). Замолкает на полуслове, когда вдруг вспоминает свои «виденья гробовые»…»

Из статьи Ольги Гердт «Иль он не прав? «Моцарт и Сальери» у Анатолия Васильева»
«ГАЗЕТА» 18 июня 2002

«…Прозрачные стекла и арочные входы повторяют небесную архитектуру Иаковлевой лестницы и образуют «дом», место Моцарта. Туда, в этот прозрачный и хрупкий дом Красоты, войдет Моцарт (Игорь Яцко) в сияющих рыцарских доспехах своей судьбы — подвижное японское божество в черном кимоно (прекрасная тень театра Но). Наперекор давней традиции приписывать злу подвижность, а добру — статуарность, Моцарт — само движение, воплощенная радость. Яцко давно играет эту тему — хромого беса, гуляки праздного. Играя Дон Гуана, он прямо дает визуальный образ хромого беса из романа Лесажа. В Моцарте эта тема мягче, но не менее существенна. Игра Яцко — само воплощение античного, гомеровского понимания юмора, юмора, который не противоречит глубоко торжественному строю спектакля, а как бы парит рядом с ним, параллельно. В сущности, он и не является юмором в новоевропейском значении слова…

…Юмор «разлит» в игривой, «смешливой» пластике Моцарта-Яцко…»

Из статьи Алены Карась «Игра о Моцарте и Сальери»
«Петербургский театральный журнал « Июнь 2000 №22

«…Черный человек» здесь — Моцарт (И. Яцко), действительно. одетый во все черное, с черным пушкинский цилиндром на голове, романтический гений, в равной степени преданный и своему творческому предназначению и своим мрачным страхам смерти. Подчеркнутая близость Моцарта и Пушкина раскрывает то обстоятельство, что образ омраченного гения понимается предельно обобщенно. Васильеву опять важна не конкретная личность или конкретный характер, а духовная сущность…

Из статьи Полины Богдановой «Черный человек, Моцарт»
«Современная драматургия», 2000 №3

«…Ну а Моцарт? В спектакле он присутствует сразу в двух воплощениях — реальном и метафизическом, неконкретном. Реального Моцарта Игорь Яцко играет уверенно, не впадая в фальшивый, ложномоцартовский тон, чем обычно грешат исполнители этой роли. А метафизический Моцарт — это свет, это потоки света, изливающиеся сквозь прорези трёх дверей и заполняющие сцену после того, как Моцарт её покидает…

Из статьи Вадима Гаевского «Моцарт и Сальери в Школе драматического искусства»
«Театр» 2000 №2